Неточные совпадения
Князья Утятины
Останутся без вотчины?
Гости разъехались, папа и Володя вышли; в гостиной
остались князь, бабушка и я.
Уже мало
оставалось для
князя таких людей, как бабушка, которые были бы с ним одного круга, одинакового воспитания, взгляда на вещи и одних лет; поэтому он особенно дорожил своей старинной дружеской связью с нею и оказывал ей всегда большое уважение.
Княгиня Щербацкая находила, что сделать свадьбу до поста, до которого
оставалось пять недель, было невозможно, так как половина приданого не могла поспеть к этому времени; но она не могла не согласиться с Левиным, что после поста было бы уже и слишком поздно, так как старая родная тетка
князя Щербацкого была очень больна и могла скоро умереть, и тогда траур задержал бы еще свадьбу.
Когда всё это так твердо установилось, Кити стало очень скучно, тем более что
князь уехал в Карлсбад, и она
осталась одна с матерью.
Оставались мы трое:
князь Оболенский, Тихменев и я, да с нами четверо людей.
Значительно вернее мыслит Кьеркегор, что Бог
остается инкогнито в мире, а
князь мира сего — по своим законам, законам мира, а не по законам Божиим.
— Теперь,
князь, уж нельзя
оставаться после поверки. Надо уходить.
С производством в чины и с приобретением силы при дворе меняются буквы в имени: так, например, граф Строганов
остался до конца дней Сергеем Григорьевичем, но
князь Голицын всегда назывался Сергий Михайлович.
После него в комиссии
остались одни враги подсудимых под председательством простенького старичка,
князя С. М. Голицына, который через девять месяцев так же мало знал дело, как девять месяцев прежде его начала. Он хранил важно молчание, редко вступал в разговор и при окончании допроса всякий раз спрашивал...
Года за полтора перед тем познакомились мы с В., это был своего рода лев в Москве. Он воспитывался в Париже, был богат, умен, образован, остер, вольнодум, сидел в Петропавловской крепости по делу 14 декабря и был в числе выпущенных; ссылки он не испытал, но слава
оставалась при нем. Он служил и имел большую силу у генерал-губернатора.
Князь Голицын любил людей с свободным образом мыслей, особенно если они его хорошо выражали по-французски. В русском языке
князь был не силен.
Я не застал В. дома. Он с вечера уехал в город для свиданья с
князем, его камердинер сказал, что он непременно будет часа через полтора домой. Я
остался ждать.
— Я очень рад, если он
останется, конечно, ему трудно ехать, — объявлял
князь на раздражительные вопросы Лизаветы Прокофьевны.
Оставшись один на перекрестке,
князь осмотрелся кругом, быстро перешел через улицу, близко подошел к освещенному окну одной дачи, развернул маленькую бумажку, которую крепко сжимал в правой руке во всё время разговора с Иваном Федоровичем, и прочел, ловя слабый луч света...
Он упал наконец в самом деле без чувств. Его унесли в кабинет
князя, и Лебедев, совсем отрезвившийся, послал немедленно за доктором, а сам вместе с дочерью, сыном, Бурдовским и генералом
остался у постели больного. Когда вынесли бесчувственного Ипполита, Келлер стал среди комнаты и провозгласил во всеуслышание, разделяя и отчеканивая каждое слово, в решительном вдохновении...
Князь тотчас же стал всех упрашивать
остаться пить чай и извинялся, что до сих пор не догадался об этом.
Они жили недалеко, в маленьком домике; маленькие дети, брат и сестра Ипполита, были по крайней мере тем рады даче, что спасались от больного в сад; бедная же капитанша
оставалась во всей его воле и вполне его жертвой;
князь должен был их делить и мирить ежедневно, и больной продолжал называть его своею «нянькой», в то же время как бы не смея и не презирать его за его роль примирителя.
Он прямо объявил, что пришел рассказать
князю всю жизнь и что для того и
остался в Павловске.
— Вы должны будете многое извинить Ардалиону Александровичу, если у нас
останетесь, — сказала Нина Александровна
князю, — он, впрочем, вас очень не обеспокоит; он и обедает один.
Настасья Филипповна была тоже очень поражена и поступком Гани, и ответом
князя. Обыкновенно бледное и задумчивое лицо ее, так всё время не гармонировавшее с давешним как бы напускным ее смехом, было очевидно взволновано теперь новым чувством; и, однако, все-таки ей как будто не хотелось его выказывать, и насмешка словно усиливалась
остаться в лице ее.
Князь почувствовал, что это было одно из тех впечатлений, которые
остаются навсегда и составляют перелом в жизни юноши навеки.
— Сейчас двенадцать часов, мы едем. Едет он с нами или
остается у вас? — раздражительно и сердито обратился Докторенко к
князю.
— И даже,
князь, вы изволили позабыть, — проскользнул вдруг между стульями неутерпевший Лебедев, чуть не в лихорадке, — изволили позабыть-с, что одна только добрая воля ваша и беспримерная доброта вашего сердца была их принять и прослушать и что никакого они права не имеют так требовать, тем более что вы дело это уже поручили Гавриле Ардалионовичу, да и то тоже по чрезмерной доброте вашей так поступили, а что теперь, сиятельнейший
князь,
оставаясь среди избранных друзей ваших, вы не можете жертвовать такою компанией для этих господ-с и могли бы всех этих господ, так сказать, сей же час проводить с крыльца-с, так что я, в качестве хозяина дома, с чрезвычайным даже удовольствием-с…
— Если вы позволите, то я попросил бы у
князя чашку чаю… Я очень устал. Знаете что, Лизавета Прокофьевна, вы хотели, кажется,
князя к себе вести чай пить; останьтесь-ка здесь, проведемте время вместе, а
князь наверно нам всем чаю даст. Простите, что я так распоряжаюсь… Но ведь я знаю вас, вы добрая,
князь тоже… мы все до комизма предобрые люди…
— Ты знаешь, что мне пред тобой краснеть еще ни в чем до сих пор не приходилось… хотя ты, может, и рада бы была тому, — назидательно ответила Лизавета Прокофьевна. — Прощайте,
князь, простите и меня, что обеспокоила. И надеюсь, вы
останетесь уверены в неизменном моем к вам уважении.
— Десяти рублей у меня нет, — перебил
князь, — а вот двадцать пять, разменяйте и сдайте мне пятнадцать, потому что я
остаюсь сам без гроша.
Ганечка вышел гораздо развязнее, чем вошел, и в хорошем расположении духа.
Князь минут с десять
оставался неподвижен и думал.
Когда он пришел потом, почти уже за день свадьбы, к
князю каяться (у него была непременная привычка приходить всегда каяться к тем, против кого он интриговал, и особенно если не удавалось), то объявил ему, что он рожден Талейраном и неизвестно каким образом
остался лишь Лебедевым.
Остался князь после родителей еще малым ребенком, всю жизнь проживал и рос по деревням, так как и здоровье его требовало сельского воздуха.
Только
князь Лев Николаевич
остался на одну секунду на месте, как бы в нерешимости, да Евгений Павлович всё еще стоял, не опомнившись.
Мало-помалу все собрались у Лизаветы Прокофьевны наверху, и на террасе
остался наконец один только
князь.
На другой или на третий день после переезда Епанчиных, с утренним поездом из Москвы прибыл и
князь Лев Николаевич Мышкин. Его никто не встретил в воксале; но при выходе из вагона
князю вдруг померещился странный, горячий взгляд чьих-то двух глаз, в толпе, осадившей прибывших с поездом. Поглядев внимательнее, он уже ничего более не различил. Конечно, только померещилось; но впечатление
осталось неприятное. К тому же
князь и без того был грустен и задумчив и чем-то казался озабоченным.
— Если хотите —
останьтесь и вы при нем, — сказал
князь, — место будет.
Одно только можно бы было заключить постороннему наблюдателю, если бы таковой тут случился: что, судя по всем вышесказанным, хотя и немногим данным,
князь все-таки успел оставить в доме Епанчиных особенное впечатление, хоть и являлся в нем всего один раз, да и то мельком. Может быть, это было впечатление простого любопытства, объясняемого некоторыми эксцентрическими приключениями
князя. Как бы то ни было, а впечатление
осталось.
Князь, например, доверил ему вести дело Бурдовского и особенно просил его об этом; но несмотря на эту доверенность и на кое-что бывшее прежде, между обоими постоянно
оставались некоторые пункты, о которых как бы решено было взаимно ничего не говорить.
Всё это было подозрительно и нечисто. Дворник, очень могло быть, успел в этот промежуток получить новые инструкции: давеча даже был болтлив, а теперь просто отворачивается. Но
князь решил еще раз зайти часа через два и даже постеречь у дома, если надо будет, а теперь
оставалась еще надежда у немки, и он поскакал в Семеновский полк.
— И правда, — резко решила генеральша, — говори, только потише и не увлекайся. Разжалобил ты меня…
Князь! Ты не стоил бы, чтоб я у тебя чай пила, да уж так и быть,
остаюсь, хотя ни у кого не прошу прощенья! Ни у кого! Вздор!.. Впрочем, если я тебя разбранила,
князь, то прости, если, впрочем, хочешь. Я, впрочем, никого не задерживаю, — обратилась она вдруг с видом необыкновенного гнева к мужу и дочерям, как будто они-то и были в чем-то ужасно пред ней виноваты, — я и одна домой сумею дойти…
На трагическое же изложение, со стороны Лебедева, предстоящего вскорости события доктор лукаво и коварно качал головой и наконец заметил, что, не говоря уже о том, «мало ли кто на ком женится», «обольстительная особа, сколько он, по крайней мере, слышал, кроме непомерной красоты, что уже одно может увлечь человека с состоянием, обладает и капиталами, от Тоцкого и от Рогожина, жемчугами и бриллиантами, шалями и мебелями, а потому предстоящий выбор не только не выражает со стороны дорогого
князя, так сказать, особенной, бьющей в очи глупости, но даже свидетельствует о хитрости тонкого светского ума и расчета, а стало быть, способствует к заключению противоположному и для
князя совершенно приятному…» Эта мысль поразила и Лебедева; с тем он и
остался, и теперь, прибавил он
князю, «теперь, кроме преданности и пролития крови, ничего от меня не увидите; с тем и явился».
— Послушайте,
князь, я
остался здесь со вчерашнего вечера, во-первых, из особенного уважения к французскому архиепископу Бурдалу (у Лебедева до трех часов откупоривали), а во-вторых, и главное (и вот всеми крестами крещусь, что говорю правду истинную!), потому
остался, что хотел, так сказать, сообщив вам мою полную, сердечную исповедь, тем самым способствовать собственному развитию; с этою мыслию и заснул в четвертом часу, обливаясь слезами.
Затем, почти после полугодового молчания, Евгений Павлович уведомил свою корреспондентку, опять в длинном и подробном письме, о том, что он, во время последнего своего приезда к профессору Шнейдеру, в Швейцарию, съехался у него со всеми Епанчиными (кроме, разумеется, Ивана Федоровича, который, по делам,
остается в Петербурге) и
князем Щ.
Князь встал, поспешно снял с себя плащ и
остался в довольно приличном и ловко сшитом, хотя и поношенном уже пиджаке. По жилету шла стальная цепочка. На цепочке оказались женевские серебряные часы.
— Нет, вот этого уж не позволю, не позволю! — вскипела вдруг гневом Лизавета Прокофьевна и быстро устремилась вслед за Аглаей. За нею тотчас же побежали и сестры. В комнате
остались князь и отец семейства.
— Мне
остается только отблагодарить Настасью Филипповну за чрезвычайную деликатность, с которою она… со мной поступила, — проговорил наконец дрожащим голосом и с кривившимися губами бледный Ганя, — это, конечно, так тому и следовало… Но…
князь…
Князь в этом деле…
Он был рассеян; улыбка, взгляд, задумчивость Гани стали еще более тяжелы, на взгляд
князя, когда они оба
остались наедине.
Князь вспыхнул, но на этот раз не сказал ни слова, а Коля только хохотал и хлопал в ладоши; минуту спустя рассмеялся и
князь, а потом до самого вечера каждые пять минут смотрел на часы, много ли прошло и много ли до вечера
остается.
От Веры Лебедевой
князь узнал, что Келлер прикочевал к ним еще со вчерашнего дня и, по всем признакам, долго от них не отстанет, потому что нашел компанию и дружески сошелся с генералом Иволгиным; впрочем, он объявил, что
остается у них единственно, чтоб укомплектовать свое образование.
Князь заметил, что Аглая раза два на него внимательно посмотрела и, кажется,
осталась им довольною.
Изводился старый славный род
князей Хабаровых, один последыш в живых
оставался — престарелый
князь Федор княж Иваныч, что, будучи еще в молодых годах, под Казань ходил с первым царем Иваном Васильевичем…
Во времена силы Салтыковых в лесах заволжских не
оставалось родичей Сергия, но Потемкины живали в Черной рамени до дней
князя Таврического.
Скрипку я оставил, когда к переходу в Дерпт мною овладела точная наука, но вкус к музыке
остался, и я в Дерпте, в доме
князей Д[ондуко]вых, постоянно слушал хорошую фортепьянную игру и пение, в котором и сам участвовал.